В то время как газетными рубриками знакомств интересовались

Часть четвертая. Слово. «Безымянная слава» | Ликстанов Иосиф Исаакович

Большое значение во время пересказа эпизодов придавалось иронии. Мы считаем, что основной целью рубрик Т. Пандорина было развлечение аудитории. Итак, в Принимая во внимание газетный формат, телекритики в основном . Таро-щину в данном случае интересовали не сами телепередачи. Время шло, стопка исписанных полосок типографской бумажной обрези росла. . Как это «не интересуется», если вы всегда вместе! не знать остановки в лихорадочном беге по газетным рубрикам, да еще, пожалуй, никакого значения, в шутку я стал ухаживать за нею в первые дни знакомства. сходило с газетных полос с конца восьмидесятых годов накануне Дня города – рубрику, . му ремеслу, как пришло время идти на три года в .. Интересовался у жите- .. сайтах знакомств и пытает счастье там.

В своё время Александр Гриневский — долговязый юноша из Вятской губернии — объехал, а точнее, исходил под парусами едва ли не всё побережье Чёрного моря: Так он воплощал свою детскую мечту. Верный спутник — море — не только превратило Гриневского в ловкого морехода, но и послужило толчком к раскрытию его литературного дарования.

В году ему шёл сорок первый год. Он прожил большую пёструю жизнь, был в возрасте стремления к покою и равновесию — общем желании много поживших людей.

Я же была в периоде жадного знакомства с жизнью, интереса к ней, к развлечениям. Но за все годы жизни с ним у меня ни разу не появилось чувства неудовлетворённости, скуки, стремления к чему-либо иному, жажды развлечений вне дома, без Александра Степановича.

Этот небольшой одноэтажный домик возле набережной знает едва ли не каждый прохожий — благодаря его приметному фасаду, но прежде всего — благодаря всемирной славе одного из его жителей.

Сейчас тут действует дом-музей писателя. Хотя музей — слишком громкое название. Это, скорее, своего рода дань богатой литературной фантазии Александра Грина.

Комнаты домика напоминают каюты опоэтизированных им парусников из далёких городов Каперны, Зурбагана, Гель-Гью и Лисса. В реальном виде в музее воспроизведён лишь кабинет.

Каким он был, можно узнать по воспоминаниям жены писателя. В действительности это небольшая квадратная комната с одним окном на Галерейную улицу. Убранство её чрезвычайно скромно и просто Небольшой старенький ломберный стол.

Его Грин купил сам и, хотя он не очень удобен для работы, другого не. Квадратная гранёная стеклянная чернильница с медной крышкой. Она — из письменного набора моего отца, подарена мною Александру Степановичу в первый год нашей совместной жизни.

Весь прибор он не захотел взять, но с удовольствием взял чугунную собаку. Грин считал, что почти каждый человек имеет нескорое сходство с каким-либо животным, птицей или предметом. И сам он, несомненно, походил на этого пойнтера. Недаром его любимое домашнее имя было Соби, Собик, Пёс.

В молодости Грин относился к категории людей, привыкших довольствоваться малым. Годы странствий и неизменный спутник — бедность — не позволяли обрастать имуществом. Затворники Феодосийцы проявляли живой интерес ко всему, что происходило в городке. Поэтому, когда Грины обустроили жилище и стали появляться на публике, за видной четой наблюдало немало любопытных глаз. Мы с Александром Степановичем опять на берегу, слушаем, как тяжело бьются волны о камни мола, и наслаждаемся острым запахом моря, или бродим по тёмным, тихим улочкам и переулкам Феодосии Иногда идём в кино, до которого Грин был большой охотник.

Многие феодосийцы с любопытством разглядывали нас в кино, удивляясь, как мы всегда тихо и дружно о чём-то говорили, не замечая окружающих Мы никогда не были мрачны, но необщительны, знакомств не заводили, жили замкнуто А как живёт — никто не знал Феодосийцы привыкли к почти круглогодичному присутствию в городке творческих людей.

Художников привлекали сюда имена прославленных живописцев Ивана Айвазовского и Константина Богаевского. Поэтов и театралов — резиденция Максимилиана Волошина в Коктебеле с бесплатным абонементом на все летние месяцы и весёлой вольготной жизнью неугомонных постояльцев Дома поэта. Повышенное внимание тяготило Грина. Он предпочитал, чтобы больше интересовались его произведениями, а не знакомились с ним самим. Только на самом себе я познаю мир человеческих чувств.

И чем шире в писателе способность проникать через себя в сущность других людей, тем он талантливее и разнообразнее. Он как бы всевоплощающий актёр. Мне лично довольно познать себя и женщину, любимую и любящую. Через них я вижу весь свой мир, тёмный и светлый, свои желания и действительность. И, какова бы она ни была, она вся выразилась в образах, мною созданных. Оттого я и говорю смело: Только погружаясь в мир своих героев, неисправимый романтик Грин чувствовал себя свободно.

Удивительно, но яркое феерическое действо его прозы невероятно контрастировало с реалиями жизни самого автора. Стоило взглянуть на фигуру писателя, чтобы стало ясно: Вероятно, поэтому на людях он держался отчуждённо, по большей части молчал и избегал расспросов, хотя рассказчиком слыл отменным.

С творческой когортой, облюбовавшей крымское побережье, близко не сходился, предпочитая общение с женой и её матерью, жившей вместе с.

А ещё любил пешие прогулки к морю, которое с юности запало ему в душу. На пляж в Феодосии мы не ходили из-за малярии Александра Степановича и моего больного сердца. Кроме того, Грин не выносил курортной раздетости Летом Александр Степанович всегда ходил в суровом или белом полотняном костюме, или в тёмно-сером люстриновом, который он очень любил.

Когда мы ездили в Коктебель, где раздетость мужчин и женщин доходила до крайности, Александр Степанович особенно подтягивался в строгости своей и моей одежды.

Памяти Юрия Гендлера

Мы с ним почти всегда были единственными одетыми людьми на пляже. Грин, выросший в суровом крае, чтил ценности патриархальной семьи, а потому не воспринимал разгульной жизни курортников, шумными толпами сновавших по улицам и набережной. Закалённый ветрами голодных революционных будней, годами мытарств по съёмным комнатам и обиванием порогов издательств, он, пожалуй, не вписывался в общую атмосферу курортного города.

Зная такую его особенность, Нина Николаевна вместе со своей матерью, Ольгой Андреевной Мироновой, занимались не только обустройством быта. Словно невидимой ширмой, женщины ограждали писателя от посторонних глаз и реалий, чтобы ничто не нарушало полёта его мысли. Сначала он протестовал против неё, говоря, что ему никто и ничто не мешает, что он привык работать в шуме меблированных комнат или общих квартир, что мы должны жить в эти часы, как обычно, не думая о нём.

Мы и жили, как обычно, но только двери закрывали тихо, каблуками не щёлкали по полу, стульями не гремели, немногочисленных наших знакомых отучили приходить в рабочие часы Александра Степановича, а посторонних случайных людей дальше кухни не пускали В Нью-йоркском бюро атмосфера была так.

Вообще же, что называется, процесс пошел. Конечно, не Гендлер этот процесс вызвал - я имею в виду приток новых сил не только на Свободу, но в эмиграцию. Это было объективное явление. Но Юрий Львович, как всякий талантливый руководитель, я бы сказал, как всякий талантливый человек, оказался в нужный момент в нужном месте. Постепенно он набирал силу, и перемены стали ощущаться. Назначение его на должность руководителя Русской службы Нью-йоркского бюро совпало со временем гласности и перестройки.

В ноябре го года в Советском Союзе отменили глушение Свободы - это был ее звездный час. Для русского литератора и журналиста не стало тогда в Америке более интересного места, чем нью-йоркская Свобода. Не знаю, может быть, в тогдашнем московском "Огоньке" было интереснее, не наблюдал. Но мы на Свободе не расходились с работы до поздней ночи, хотя никаких сверхурочных не было в Америке как-то все успеваешь сделать вовремя. Было просто интересно сидеть в бюро и общаться друг с другом и с Гендлером.

Слушать, например, байки из его диссидентско-лагерного прошлого. Мое мнение о Гендлере-руководителе состоит из двух частей: Общая часть - общее место: Вайля и Гениса я склонил к свободской работе дело происходило, помнится, в ирландском баре на углу й улицы и 8-й авеню, просто втолковав им, что они не разобрались еще в Гендлере, что этот человек ни в коем случае не помешает цветению их талантов, и что Свобода будет отныне такой, какой мы ее сами сделаем.

Думаю, что так и произошло, но произошло это именно при Гендлере, в его, так сказать, эпоху. Он научил меня - думаю, не только меня - тому, что существует крайне интересная и многообразная жизнь за пределами всеобщей и всепоглощающей любви русской интеллигенции и за пределами литературы и искусства.

Что у них вообще есть пределы и незачем на этом деле замыкаться. Культура Америки как раз в этой сверхинтеллектуальной и сверхэстетической разомкнутости и состоит, но это надо увидеть и понять - что это не Америка некультурная, а наши представления о культуре страшно узкие.

Что человек может найти целостное самовыражение, то есть талантливо реализоваться, например, в бизнесе, в каком-нибудь реалэстейте.

Это общение с Гендлером привело меня к мировоззрению, которое я выразил в форме афоризма, надеюсь, чеканного: Это парадокс, конечно, потому что даже купив соответствующий дом, я Томаса Манна отнюдь не разлюбил, может быть, даже лучше стал понимать. Но дело вот в чем, вот где в этой позиции рациональное зерно: Шкловский говорил по поводу поэмы Маяковского "Хорошо!

Скучно говорить о великой русской литературе и подобных предметах устоявшимся тоном почтения или восхищения. Сказать, что Достоевский - великий русский писатель, пророчески описавший метафизическое зло большевизма - нестерпимая пошлость. Вас не будут слушать даже в царево-кокшайской неполной средней школе. У вас не будет аудитории, сказать по-модному - рынка. Что бы удерживать интерес и внимание публики, вы должны быть забавным. Высокие предметы надо подавать в жанре энтертейнмента - это требование эпохи.

Не рынка даже, а так называемого массового общества, демократии, если угодно. Вот этому, а не Бердяеву или Фрейду научил меня Гендлер. Он научил меня Америке. С Юрием Львовичем я познакомился еще в м году. Я только приехал в Америку и только начал работать на радиостанции, а Гендлер уже считался старожилом и работал на Свободе уже пару лет.

Ему было тогда около сорока, и он вел еженедельную передачу "Россия 50 лет назад". С утра и до позднего вечера сидел он в своем закутке без окна отдельных кабинетов на радио еще ни у кого не было и корпел над программой.

Письменный стол и все свободные поверхности были завалены книгами х годов, папками с газетными вырезками и любительски сброшюрованными диссидентскими вырезками - как какой-то кафкианский бюрократ из легендарного замка, обитал он среди этого архивно-бумажного половодья. Вдобавок все было в табачном дыму, ибо в те далекие патриархальные времена в Америке еще не велось непримиримой войны с курением и дымить в служебных помещениях не запрещалось. Помню, меня поразило такое невероятное, избыточное, как мне тогда показалось, обилие источников для сравнительно короткой радиопередачи.

А Юра еще несколько раз на дню выбирался на улицу, чтобы зайти через дорогу в Нью-йоркскую публичную библиотеку с ее богатейшими книжными фондами и еще раз проверить и перепроверить какой-нибудь малоизвестный исторический факт. Дело в том, что Гендлер всегда стремился к максимально возможной достоверности текста, справедливо считая, что без этого нельзя завоевать полного доверия слушателей и уснащал свои передачи тщательно отобранными цитатами из первоисточников, что придавало его программам выразительный исторический колорит.

Я думаю, что обязана Юрию Львовичу Гендлеру гораздо большим, чем все мои выступавшие коллеги. Я ему обязана тем, что вообще могу назвать этих людей так, как только что назвала - коллегами. Все они были и до знакомства с Гендлером если не профессиональными журналистами, то людьми, что называется, литературными, вообще, профессионалами. У меня же, строго говоря, никакой профессии не. Я неплохо печатала, и на Свободу меня взяли временной машинисткой.

Было это еще в те времена, когда нью-йоркская редакция находилась на й улице, рядом с Публичной библиотекой и Таймс-сквером. Потом Свобода переехала на Бродвей.

Лизунов - "Манус Великий": Вщлёт и падение питербургского биржевого короля

Юрий Львович стал начальником Русского отдела, в том числе и моим. Я знаю, что его многое во мне раздражало: И, несмотря на это, именно Гендлер сделал меня журналистом - нью-йоркским репортером. Я вообще-то человек трудно управляемый, но он сумел со мной управиться.

Причем, тем самым способом, которым со всеми ладит: Одним словом, Юра направил мою энергию в нужное русло. В результате у меня появилась интересная работа. Я, благодаря ей, узнала весь Нью-Йорк, если не вершины его, хотя и на вершинах бывать приходилось, то уж дно во всяком случае. Помню две его ключевые фразы: Никто никому не запрещает много и хорошо работать". С тех пор я эту фразу слышала часто, каждый раз, когда предлагала сделать очередной репортаж для программы "Бродвей": И я работала много, иногда даже хорошо получалось.

Но однажды я не успела вовремя сдать материал и вообще скопилась усталость, нужно было отдохнуть. Со страхом пришла утром к Юре: А он внимательно так посмотрел на меня и сказал: Теперь, кажется, пришел его черед. Казалось бы, радоваться надо: Но мне грустно - такого начальника у меня уже никогда не. Раньше я думал, что дружат с единомышленниками. Гендлер был первым, кто доказал мне обратное. Не было ни одного вопроса, по которому мы бы не придерживались диаметрально противоположных мнений.

О чем бы ни шла речь: Сегодня, через 15 лет после нашего знакомства, я с удивлением обнаруживаю, что он был прав. Действительно, хорошую комедию труднее поставить, чем многозначительный авангардный фильм; уха и правда вкуснее, когда мы ограничиваем себя в специях; без закуски водка уступает виски; характер среднего военного летчика лучше, чем рядового писателя; и освещенная вспышками камер бесчисленных туристов Мона Лиза такой же объект массового искусства, как самый пошлый из аттракционов Диснейленда.

Как Бисмарк, Юрий Львович командовал нами железной рукой, только почему-то мы этого не чувствовали. Он обладает глубоким пониманием природы власти.

Только благодаря Гендлеру, я понял, насколько редок дар начальника. Хороший менеджер - тот, кто не боится окружать себя талантами, обычный - предпочитает быть умнее. Чтобы управлять людьми, переполненными амбициями, самолюбием, комплексами и отрицательным жизненным опытом другими литераторы и не бываютнадо обладать такой психологической проницательностью, которая редко встречается у самих инженеров человеческих душ.

Я это понял, когда убедился, что Юрий Львович разбирается в нас лучше, чем мы в. Именно поэтому - хотя по напору один Гендлер равен двум дивизиям - тяжесть его суждения не бывала обременительной.

Опытный садовник, Гендлер давал всем расти так, как нам было удобней. Он не перепахивал грядки, а лишь избавлял своих авторов от сорняков: Гендлер был прав, потому что на его стороне оказывалась жизнь, а не наше о ней представление. Сегодня его вспоминают друзья и коллеги. Я проработал с Гендлером меньше трех лет, а вот значение Юрия Львовича для профессионального моего становления, как это ни громко звучит, значительно больше, чем этот короткий период почти уже четверть вековой моей журналисткой биографии.

Главное, что сделал для меня Гендлер — он десакрализовал Радио Свобода. Я прежде тоже бывал на Радио Свобода, естественно, был слушателем радиостанции, и меня профессионально пугала серьезность и такая политическая застегнутость на все пуговицы этого радио. Я таким его себе представлял.

И этот тон вовсе не был тоном сакральным, никто никогда не сидел с поджатыми губами, всегда была улыбка. Гендлер был человеком очень земным - он любил выпить, - и рыбалочка, и футбол. Летучки могли превращаться в постоянный карнавал какой-то, КВН. Иногда это раздражало, когда было много работы, но я и тогда уже понимал, что у этого есть одна важная особенность: И еще что для меня было очень важно - он хотел, чтобы на службе работали люди, которые умеют и любят хорошо работать.

Я помню, как он следил за первыми эфирами моими, я был тогда еще совсем молодым ведущим, и даже тогда понимал, что я делаю совсем не совершенный радио-продукт. Он стоял иногда в течение всей программы за стеклом, рядом с продюсером, и просто всеми физиономическими методами показывал, как ему нравится то, как я работаю, несмотря на все мои ошибки, запинания и так далее.

Он бурно реагировал на каждый удачный вопрос, который я задавал в прямом эфире. И для меня, как для молодого ведущего, это было очень важно - отношение к профессии не как к тяжелому ежедневному поденному труду.

И второе - это понимание того, что в коллективе работать хорошо, если в нем работает много веселых, талантливых людей. Я воспринял это, прежде всего как очень личную вещь. Мы очень долго и плотно работали вместе с Юрой, еще когда он был в Нью-Йорке, а я - в Мюнхене.

И потом в Германии и в Чехии, когда он стал нашим начальником. Поначалу он относился ко мне настороженно, и не только потому, что я приезжал в Нью-Йорк, так сказать, как ему казалось, эмиссаром из штаб квартиры начальства, но и потому, что дружил с его сосидельниками, некоторые из которых относились к нему скептически. Порой, всегда продолжая спорить, бывали задушевны и откровенны друг с другом. При нем и благодаря ему во многом, я сделал многие из тех немногих передач, которые продолжают мне до сих пор нравиться.

При нем и во многом, думаю, благодаря ему, Русская служба Свободы достигла, как я сейчас понимаю, вершины своего существования. При некоторой суженной, что ли, идеологической индоктринированности Юра был удивительно разнообразно талантлив и обладал даром быть многими любимым. Я думаю, что для всех нас, кто его знал, кто работал с ним, его смерть - утрата части нашей жизни, хорошей части.

Были ли какие-то у Юрия Львовича установки по ведению Русской службы? Какова была его философия радионачальника? Он всегда был готов выслушать новые идеи, найти, даже и помочь найти новые идеи, которые ему предлагались. Он был совершенно справедливо исходно критичен к ним, но всегда, если он находил в этом здравый смысл, а он очень часто находил в совершенно неожиданных вещах здравый смыл, он старался всячески способствовать практическому воплощению этих идей и замыслов его подчиненных.

Мне кажется, это очень важное качество. Я ведь наблюдал его, когда он был еще директором Нью-йоркского бюро, это было и там, и потом в Мюнхене, и в Праге, в Русской службе. Слово памяти - моему коллеге Игорю Померанцеву. Вы знаете, у нас была традиция, по крайней мере, уже в мои времена, странной бюрократии и странных начальников. До Юрия Гендлера директором был Владимир Матусевич, который начинал свою карьеру как кинокритик. Причем, он был очень влиятельный кинокритик, он открыл советским людям имя и фильмы Бергмана.

Кстати, благодаря его статьям в свое время Андрей Тарковский узнал о Бергмане. И Гендлер тоже был странным бюрократом. Я убедился в этом, поскольку мы часто разговаривали, разговаривали не как подчиненный и директор, а просто как приятели. Я попросил его рассказать о его огородике в лагере. Он же был политзаключенный, в Мордовии он сидел.

Жизнь романтика

И он рассказал, по-моему, очень остроумную историю, как он на задворках котельной в лагере, за горами шлака, куда не ходят вертухаи, разбил маленький огородик, как он выращивал помидоры и укроп, и как, в конце концов, все-таки этот огородик вынюхали и вытоптали сапогами. Рассказ на четыре минуты, а, между тем, видите, я сейчас вспоминаю, хотя это запись го года.

Он не случайно был, думаю, близким другом или, по крайне мере, приятелем Сергея Довлатова. Игорь, но ведь вы - человек звука, человек-звук. И, наверное, у вас есть оценка Юрия Гендлера и с этой позиции? Во-первых, я не стесняю, не ограничиваю себя исключительно звуками, конечно, я предпочитаю диких собак и дельфинов людям, но, тем не менее, меня интересует и история, и характеры, и персонажи. Я как раз хотел бы сказать несколько слов о нем, как о бюрократе.

Хотя, с точки зрения звука Гендлер меня устраивал, поскольку, вы знаете, особенно в юности, когда я писал рассказы, моими главными героями были карлики. Я вообще люблю эстетизацию уродства, в том числе, акустического уродства.

Конечно, Гендлер звучал забавно, пародийно и самопародийно, поэтому я любил его присутствие в своих радиопередачах. Но все же я скажу о нем несколько слов, как о бюрократе, поскольку он был директором Русской службы. И, надо сказать, что под его крылом я чувствовал себя защищенным.

Он стал директором в м году, это время как раз после распада Советского Союза, обостренные очень национальные, межнациональные отношения, у коллег, особенно с большим опытом, коллег, которые были постарше меня, было очень напряженное, эмоциональное отношение к политике. У них было чувство и, по-видимому, мотивированное и оправданное, что они решают судьбы нации, а, может быть, даже судьбы мира, ну, по крайней мере, империи.

Меня, конечно, это все тоже тревожило, волновало, но еще больше меня волновали звуки истории, люди, сама фактура радио. И я был немножко белой вороной в е годы. И я должен признать, что Юрий меня покрывал. Я даже помню несколько эпизодов. Я делал передачу про велосипеды. Кто-то говорил о распаде Третьего Рима, о том, как впишется теперь Россия в современную историю как двигатель прогресса, или, наоборот, кто-то высказывал апокалиптические сценарии А я делал передачи про велосипеды, про запахи.

Хотя даже в том смешном, что я делал, всегда были не просто пустопорожние шутки. Например, в этой же передаче про носы было маленькое эссе немецкого историка о том, как нацистские карикатуристы изображали евреев.

Но, тем не менее, Юрий подошел ко мне и сказал: Я тебя прошу об одном: Так мы и разошлись, и все остались довольны.

И передачи выходили в эфир. К счастью, коллеги не слишком часто слушали друг друга в эфире. Слово - Сергею Юрьенену. Вместе с ним и за него последний год боролись его американские дочери Лиза и Полина Саймонс, известная англоязычная писательница-романистка: Я знал телефонный голос шефа нью-йоркского бюро: Я слыл его баловнем в том, что касалось культурной программы, поэтому мало кто ожидал гармонии с новым заокеанским культуртрегером, который со строгим костюмом сочетал ковбойского вида сапоги.

Америка стала кодом наших отношений — совсем не фамильярных, но дружественных до того, что мы стали встречаться по выходным в Английском парке, обмениваться фильмами. Тот кинообмен за мюнхенским пивом впоследствии, уже в Праге, вылился в эфир целыми циклами передач воистину имени и памяти Юрия Львовича Гендлера: Причем, не пассивного, а двинувшегося следом за своим Колумбом.

Вот главная страсть, которая объединяла его русскость и его американскость, одну любовь с другой: Смерть родителей, доживших в Америке чуть ли не до ста лет, смерть любимой жены, исчезновение озера у его дома в Северной Каролине, непобедимая болезнь. Жизнь вечная, дорогой Директор. Я позвонил в Нью-Йорк дочери Юрия Львовича Полине и спросил, каким был отец в последние месяцы, когда так тяжело болел?

Памяти Юрия Гендлера

Он невероятно увлекался бейсболом американским, потом фильмами, всегда все прочитывал про фильмы, смотрел фильмы, читал о. Папа всегда очень увлекался спортом, смотрел и баскетбол, и хоккей, и, конечно, Олимпиаду.

Вдруг ему кто-то сказал из его друзей, с которыми он работал, про какие-то книги по докоммунистической истории России, и он меня попросил купить ему эти книги. Это было в последние два месяца. И он очень этим тоже интересовался. Потом еще месяц назад у нас была долгая беседа насчет лэндлиза. Он прочитал какую-то статью, сказал мне пойти по-русски ее прочитать. Мне, наверное, три дня потребовалось, чтобы ее прочитать по-русски, потому что папа мне сказал: И вот я читала целый уик-энд, чтобы потом с ним поговорить.

Его так это интересовало, возмущало, волновало. И мы с ним потом долго об этом говорили. Он сказал, какая его радость иметь дочку, с которой он может поговорить о лендлизе. У него все эти книги все еще лежат. Он мне всегда говорил, что у него не хватает часов в дне, чтобы все сделать, что он хочет. Он готовил всегда много, очень любил, покупал, готовил, огород растил, рыбу ловил, каждый день жарил рыбу маме, приготавливал овощи. И читал все по компьютеру, и смотрел кино, и смотрел бейсбол.

То есть, у него действительно просто кипела жизнь до последнего года.